Сталин наоборот?

Сталин — фигура масштабная и противоречивая. После смерти Сталина, о нем не просто не забыли, но и стали говорить активнее. И этот разговор продолжается до сих пор, в том числе и в театре. На сцене Балтийского дома Леонид Алимов поставил своей спектакль о Сталине и его времени.

ehnssdpouzbk.xzrlxyul11

Эпоха Сталина— время великих преобразований, террора, индустриализации. В российском обществе мало найдется людей, кто с явным равнодушием отнесется к деятельности советского вождя. И когда режиссер использует острую общественную тему в основе спектакля, он по-своему идет на риск: с одной стороны, тема привлекает к себе внимание, подогревает, заинтересовывает зрителя, с другой стороны, зритель уже заранее имеет определенные ожидания от постановки. И авторам приходится трудиться усерднее, чтобы проделанная работа казалась оригинальным взглядом на проблему. В такое положение попал актер Леонид Алимов, для которого постановка «Сталин. Ночь» стала режиссерским дебютом: он – автор пьесы (по мотивам произведений В. Некрасова), постановки, сценографии и музыкального оформления.

Если в других направлениях искусства — кино, живописи или скульптуре, фигура вождя часто выступала риторической и декоративной, то театр дает возможность посмотреть на советского лидера с других, менее привычных сторон.

«Сталин. Ночь» начинается по-голливудски солидно: серо-лиловый туман плавно растекается по небольшой сцене. Тусклые прожектора мягко рассекают густое облако. Закадровый голос актера рассказывает предысторию, коротким рассказом вводя зрителя в происходящее. На сцену выходит высокий мужчина в черном длинном плаще. Все это создает лаконичный образ американского нуара сороковых, словно Алимов хотел поэкспериментировать, посмотреть, как будет сочетаться советская атмосфера с ретро-эффектами.

Но уже через минуты художественный облик постановки начал меняться. Туман рассеялся, вместо голоса зритель услышал советские песни с характерным потрескиванием. Темный замкнутый интерьер, наконец, показал себя — гостиная вождя с длинным столом и стала главным пространством действия спектакля «Сталин. Ночь».

Сюжет постановки напоминает мистический эпос на советский лад: писатель получает сталинскую премию и неожиданным образом попадает в гостиную самого вождя, где и знакомится с главой государства. Из этого и вырастет дальнейшее действие. Мифические герои заменены на конкретных исторических персонажей — Сталина (народный артист России Вадим Яковлев), Хрущева (Сергей Мардарь), Виктора Некрасова (Андрей Родимов), но их типы отсылают нас к традиционным героям преданий.

Действие выстроено вокруг Сталин. Спектакль носит характер исповеди кремлевского хозяина. Писатель, который попал к нему на дачу случайно, на протяжении практически всего спектакля пассивен и пуглив. Он не обременен существенными репликами и жестами. Задача писателя изображать тотальный страх, присущий не только ближайшему окружению вождя, но и всем, кто попадает к Сталину.

smddlmzdrmwi.mnvllaaa15

Советский вождь в своих репликах напоминает скорее русского царя доромановской эпохи —неконтролируемого тирана, ненавидящего свое окружение. В этом идея режиссера. Хотя время действия в спектакле обозначено принципиально — 1947 год, оно не мешает заменить советский быт полурелигиозным архаическим антуражем. «Новое средневековье» чувствуется и в самом Сталине, и в его няньке, появившейся на сцене словно из русских легенд, помогающей своему хозяину надевать костюм, и в «иконке» Ленина висящей в углу сцены, и в возвеличивании Сталина его подопечными. Да и сам Иосиф Виссарионович, посасывая трубку, размышляет о необходимости царского сана в молодой советской республике.

Антураж «темных времен» добавлен неслучайно. Создавая его, авторы дают историческую оценку эпохе и главе государства. Сталин в спектакле Леонида Алимов — реинкарнация русского самодержца, но уже в новую, индустриальную эру. Фанатические поиски свободы и освобождения, по мнению режиссера, так и остались утопией, а на смену старых, революционных лозунгов пришла тяжелая реальность, кирзовыми сапогами и вальтерами вернув общество в прошлое, еще более страшное и убогое. В систему, где даже на вершине всей бюрократической пирамиды сидит не сильный и властный человек, а уставший, бесноватый, медленно умирающий мужичок, с большими усами и кардиологическими болезнями.

У Сталина, как у любого полумифического царя, должна быть своя свита — послушная и разнородная. И режиссер вводит ее в постановку. Три героя, принципиально не похожие друг на друга, находятся рядом с вождем, заботятся и оберегают его.

Первый герой — Валентина (Елена Карпова). Молодая женщина, которую сам вождь называет старушкой. Она единственная из присутствующих на сцене кто не боится вождя, перечит и ругает его. И как ни странно, никто не может ей возразить. В других сценах, женщина с тоской и любовью относится к старичку, и даже гневно отчитывая Сталина, она делает это с трепетом, переходя от назидательных интонаций к любящей.

Второй из свиты вождя — полковник Иванов. Длинный, вытянутый парень с мокрыми, зачесанными назад волосами не отстает от Сталина ни на шаг. Чувствуется в этом помощнике забота о своем хозяине: то портрет нежно погладит, закрывая глаза, то шинель придержит, то в рюмку нальет. Но забота эта отличается от заботы Валентины. Иванов боится вождя и охотно вслушивается в каждое его слово. Раз за разом длинный, юный слуга хочет кого-то застрелить — то Некрасова, то Хрущева, но услышав отрицательную команду, уходит вглубь сцены с жалобным видом.

И наконец, последний из сталинского окружения — Хрущев.  Он показан не менее сатирически, чем Сталин. Хрущев в спектакле Алимова создает крестьянский, фольклорный фон — толстый, масляный, с букетиком украинских цветов, он прилетает к Сталину на поклон, и становится менее тревожно, уходит страх и паранойя.  А через несколько минут все уже бросаются в национальный пляс.

Своим поведением Хрущев буквально выталкивает из публики накопившийся стресс от перманентного саспенса. Хрущев на сцене, словно  внезапный праздник, народный вихрь, прилетевший с берегов Днепра. Сталин у Алимова, конечно, и тиран, и Люцифер, но какой дьявол не нуждается в  хорошем тамаде? И самые мрачные фигуры в истории хотят иметь ручного весельчака.

В каждой сцене Хрущев весел и задорен. Когда толстыми пальцами он хватает пищу со стола Сталина, зритель не брезгует неэстетическими издержками трапезы, а смеется над образом украинского председателя. Или когда он поет Вертинского, и играет на лакированной, блестящей гитаре.

Каждый из окружения Сталина приметен и ярок. Все, кроме самого писателя. Литературный лауреат всегда где-то на периферии действия.  С одной стороны — писатель всегда на сцене, у него много реплик. Но если рассматривать его драматически, то писатель пассивен, в нем нет инициативы, желания действовать, противопоставлять себя остальным. Писатель за два часа спектакля как знаменитый физик Герберта Уэллса становится невидимым.

yanqlinwrojh.bqqdwdia17

Герой-прозаик в спектакле — собирательный образ всего писательского цеха сталинского двадцатилетия. До этого общество наблюдало литераторов способных оппонировать государству, критиковать его напрямую, без боязни и ропота. В длинном списке писателей вековой русской словесности — от декабристов до Замятина, и каждый кардинально не похож на героя спектакля.

Писатель на сцене не гений прошлого,  а писатель настоящего, писатель под куполом ГПУ, растерзанный и  раздавленный цензурой, страхом, униженный ролью литературного муравья, которую отводит ему партия. Но модель отношений писателя и власти режиссер не развивает в своей постановке.

Нравственной полемики, которая могла бы наиболее глубоко и осмысленно изобразить это на сцене, зритель не находит. Только в конце, спонтанно, писатель, снимая форму красноармейца, оставаясь в белом одеянии, произносит монолог, упрекая Сталина в тирании. Но длинная, тяжеловесная реплика не связана с предыдущими сценами, с общей логикой действия.

Главная мысль режиссера — это процесс нравственного изменения внутри литератора. Писатель в последней сцене противопоставляется Сталину, и на протяжении действия должен измениться, осознать, кем на самом деле является «вождь советского народа».  Но это происходит слишком стремительно. Откровения, внезапно выплеснутые наружу писателем, из-за своей неясной связи с происходящим становятся искусственно вставленным большим черным пятном, непредсказуемой сценой, которой и завершается встреча литератора и диктатора. Писатель падает замертво, а фигурка вождя уходит вглубь сцены.

Характер героя не развивается, его образу не хватает драмы, переживаний, постепенного перехода от подхалима к искренности гражданина страны Советов. Разрешения этого конфликта внутри писателя мы видим в завершающем монологе, но само созревание, развитие внутренней коллизии для зрителя неизвестно, оно не показано на сцене.

В спектакле созданы яркие портреты — и глянцевый Хрущев, и Сталин, и юный худощавый полковник, все они сразу запоминаются зрителю. Есть в них хороший художественный, театральный бунт.  Но с другой стороны, само действие только и представляет собой самовоспроизводящуюся презентацию этих образов.

Сцены похожи друг на друга. Оригинальность реплики, жеста, взглядов тонет в непрекращающемся конвейере. И даже атмосфера страха и волнения спустя считаные минуты испаряется. Зритель привыкает к ней. Вздрагивание персонажей от очередной шутки Сталина кажется искусственным, не до конца искренним. Когда действие откровенно начинает буксовать — появляется Хрущев, с цветами, с пляской, с салом. Но и Хрущев существенно не меняет ситуацию на сцене. Он только чередует настроение, но не добавляет драматического на сцене. Игры и буффонады, наконец, заканчиваются откровением писателя. И спектакль расщепляется на три, мало чем связанные друг с другом части.

«Сталин. Ночь» — это идеологический плакат на театральной сцене, не лишенный сатиры и хорошей игры. Но,  Леонид Алимов, пытаясь рассмотреть Сталина иначе, сам в итоге делает  пропагандистский жест, только с обратной стороны. Если последователи советского вождя рисуют его кремлевским полубогом, мудрым деятелем и «народным счастьем», то петербургский режиссер изображает его лишь больным старичком, психопатом, во главе гигантского аппарата. Критиковать сталинскую эпоху тоже нужно уметь, в том числе, на театральной сцене. Режиссер же, на мой субъективный взгляд,  не старается рассмотреть сталинскую действительность более сложно, диалектически, не скатываясь к ставшей банальной дихотомии: Сталин — великий менеджер и Сталин — людоед и психопат. Оба эта взгляда по определению неполноценны именно потому, что лишают жизнь ее сложности, лишают театр возможности использовать все свои инструменты для изображения многогранной действительности.

Текст: Марк Радницкий

Фото предоставлены Театром-Фестивалем «Балтийский дом»